12:56 

Ну щито, продолжаем сеанс перетаскивания :)

essilt
В детстве я нажралась отравы для тараканов - и теперь у меня в голове их нет! // Померанский шпиц. Блондинка духа. Инженер в теле женщины.

Вообще, ЧЕСТНО, я не собиралась писать три мидии. Кто знает, с какими скоростями я пишу в норме, тот понимает, почему :lol: Я собиралась донести ОДИН миди на высокий рейтинг, ВСЕ. Правда. Кэп подтвердит!!! :gigi: У меня было вяленькое корыстненькое желаньице чисто ради оргбаллов слепить на низкий рейтинг миди из старого-старого заброшенного текста по Дерунам, в котором уже имелось 12 тыщ словей, но я быстро отказалась от этой идеи, потому что проще было написать либо заново, либо новое, чем вычесывать имеющиеся куски так, чтобы они стали связной историей. Но я ж уже раз взялась крутить идею, то решила идти до конца :-D
В этом году у нас просили камберианский цикл, что, в общем-то, бывает нечасто, большая часть народа знакома с первой трилогией КК, которую у нас перевели еще в те поры, когда даже я пешком под стол ходила. Я долго и пристально смотрела на персонажей камберианского цикла, понимая, что ВОТПРЯМЩАС никто из них не нравится мне настолько, чтобы с ними работать (не потому что они мне не нравятся вообще, а именно ВОТПРЯЩАС), поэтому по сути хапнула наугад героев, которые особо ни в чем замечены не были, и тут...
...я упоролась. КАК Я УПОРОЛАСЬ - словами не передать :facepalm::lol: Посреди дороги отрастить себе на зеркально ровной поверхности ОТП из героев, которых ты чуть ли не первый раз в лицо видишь (ну ладно, ладно, Катана мы еще могли наблюдать в "Принце-бастарде"), это какая-то новая грань присутствия в фэндоме, ранее мне недоступная :lol: В итоге это закончилось аж двумя миди (и я не уверена, что закончилось :alles: ), второй из которых я и написала за один день, забив на работу (правда, думала его почти месяц).

1. Мидия номер раз :)

Название: Научи меня стезям Твоим
Автор: essilt
Бета: Rhaina, Ёльф
Размер: миди, 4 287 слов
Пейринг/Персонажи: Катан Драммонд/Иеруша Турин, Ансель МакРори/Фиона МакЛин, Тиэг Турин, Райсель Джоселин «Райслин» Турин, Джорем МакРори, Ивейн Турин МакРори, упоминаются другие персонажи камберианского цикла.
Категория: джен, гет
Жанр: драма
Рейтинг: PG-13
Предупреждения: постканон
Краткое содержание: Для ребенка, сопротивлявшегося появлению на свет изо всех невеликих сил, сокрытых в недоношенном тщедушном тельце, Иеруша слишком неистово любит жизнь.
Примечание: для анона, просившего на инсайде персонажей камберианского цикла, а также частично по мотивам заявки «Когда в Гвинедде церковь провозгласила, что магия Дерини – от сатаны и вне закона, как известно от канона, многие Дерини были готовы отказаться от своей силы. А некоторые (вроде епископа Арилана) готовы на все, чтобы доказать, что они хорошие христиане. А могли быть Дерини, которые тогда отказались от христианства (ну или его Гвинеддского варианта)?»
Размещение: со ссылкой на автора.

Как она ворочается. Как же сильно она ворочается!
– Пожалуйста, – стуча зубами, просит Ивейн, комкает в пальцах покрывало. Ее прошибает испарина, холодная капля медленно стекает с виска на шею, и роженицу ежит. – Пожалуйста, хорошая моя, потише...
Но дочь глуха к просьбам матери.
Ивейн прикрывает глаза и негромко, протяжно стонет, покуда кузина Фиона хлопочет над ней и пытается отвлечь болтовней, в которую не хочется вслушиваться. Дочь ворочается снова; она идет ножками, упирается, не желая покидать материнскую утробу, которая выталкивает во враждебный мир, – и от этого роды еще мучительнее.
Эйдан умер быстро. Она должна так думать, должна в это верить, иначе сойдет с ума. Могущество Дерини могло придать его детскому неокрепшему телу достаточно сил, чтобы цепляться за свою короткую жизнь, прочувствовать все пытки и затянуть агонию. Эта мысль свернулась внутри и поднимается для нападения, как змея, каждый раз, когда Ивейн сотрясают новые схватки. Боль мешает ей обуздать чувства. Чувства рождают образы, которые усиливают боль. Замкнутый круг, никакой магией его не разорвать, Ивейн обречена проходить его снова и снова. Нет, нет, он испытал все до конца, маленький мученик, потому-то его сестра так противится природе, потому-то не хочет появляться на свет на его могиле. Она уже знает, что с первого глотка морозного воздуха обречена разделить участь Эйдана. Их общий приговор вписан в Рамосские уложения и скреплен подписью и печатью примаса Хьюберта.
Дитя снова ворочается, и Ивейн чувствует, как постель под ней набухает кровью, а по спине и бедрам прокатывается дрожь. Будь здесь Рис, половина горя была бы его. Но Рис мертв, ей предстоит вынести это и ради ребенка, бунтующего против жизни еще до рождения, и двоих по-прежнему живых. И не вопрошать пустоту, заступившую на место любви, как он посмел оставить их, потому что мысли о Рисе истощают последние силы – а они нужны ей, проклятущие силы Дерини, чтобы родить живое дитя.
– Пожалуйста, моя хорошая, – снова просит она. – Пожалуйста, мы не должны умереть…
Не должны умереть сейчас, добавляет про себя, ибо все когда-нибудь умирают. Дитя снова ворочается, бесполезная потуга выталкивает только кровавую влагу, на Ивейн накатывает приступ горькой тошноты, и она плачет от немощи перед непослушанием собственного ребенка, пока Фиона заботливо отирает желчь, сочащуюся из уголка ее рта.

***
Неудивительно, что она не может полюбить эту дочь. Неудивительно, что нелюбовь взаимна. Даже сейчас, когда предрожденное знание сгладилось и Иеруша всего лишь младенец, который не пока не умеет ни ходить, ни говорить. Материнское молоко могло бы объединить их, создать прочные узы, какими к Ивейн привязаны Райслин и Тиэг; но грудь ее опустела и обвисла. Когда рождены четверо детей и Рис больше не приласкает ее – не все ли равно? Кузина Фиона кормит Иерушу козьим молоком, а Ивейн живет душой в прошлом, разумом – в будущем, а на настоящее, где дочь ползает рядом по шерстяному покрывалу и дергает мать за сияющие золотистые волосы, у нее никогда не хватает сил. Даже ради Риса она не может пробудить в себе нежность к его последнему ребенку: нежность заставит цепляться за жизнь, уже посвященную иному служению.

***
Лишенная отца до рождения и отвергнутая матерью сразу после, Иеруша Ивейн Джодота Турин ни в ком особенно не нуждается. Сестра Райслин слишком взрослая, слишком серьезно относится к новым обязанностям старшей в семье, чтобы играть вместе, а брат Тиэг предпочитает проводить время с мальчишками. Для Иеруши нет никого равного по возрасту – и она Дерини родом из семьи, объявленной вне закона, отлученной от церкви, поносимой и изгоняемой, чьи имена огнем и мечом стирают с гвинеддской земли и из ее истории; а значит, и под чужим именем должна осторожно выбирать себе друзей.
Иеруша предпочитает не выбирать никого – и без того хватает тайн. Если выбрать друга, то придется либо разделить с ним секреты – а это опасно, таковы времена, – либо скрывать их еще и от него, и в чем же тогда дружба? Ей достаточно Фионы МакЛин, которая была ей матерью с самого рождения. У Фионы самые теплые руки на свете. Самые добрые глаза. Самое жертвенное и бескорыстное сердце. Она самая красивая. Фиона лечит ссадины и разбитые коленки припарками с настоем подорожника лучше, чем Тиэг молитвенным бормотанием. Фиона знает, почему наступает зима, куда течет река и зачем птицам крылья, и никогда не разболтает даже самый пустячный секрет. Нет ничего страшнее на свете, чем огорчить ее. Вот бы Ивейн была такой!
Но если бы Ивейн была такой, то у Иеруши не было бы Фионы.
В шесть лет она впервые по-настоящему пробует свои силы – внушает служанке, чтобы та выкрасила ей волосы в черный цвет.
Фиона застает их в разгар преступления. Две трети длинных темно-золотых с рыжим отливом волос Иеруши уже покрыты хной и басмой от корней до кончиков, и бедняжка Мэдди роняет миску и щетку, стоит появиться госпоже.
– Милостивый Господь! – Фиона так растеряна, что забывает выбранить обеих. – Детка, что ты творишь?
Иеруша супится. Это должно было стать подарком на день рождения Фионы, а теперь все испорчено.
– Хочу быть похожей на тебя! – сердито говорит она и тычет в мутное старое зеркало. – Ты – моя мамочка, а я совсем на тебя не похожа!
– Детка, я не твоя мама.
– Неправда, моя! – Иеруша спрыгивает со скамьи, на которой добрых полчаса терпеливо сносила возню Мэдди с волосами и запах краски. – Моя мамочка!
– Ты вылитая Ивейн, – говорит Фиона, и в глазах у нее блестят слезы. – Она была такая же бунтарка.
Иеруша забывает, что сама собиралась заплакать.
– Неправда, – упорствует она и лезет к приемной матери в объятия, пачкая краской все вокруг. – Только ты моя мамочка, ты меня никогда не бросала!
– Мэдди, – беспомощно вздыхает Фиона, – принеси-ка нам воды, чтобы отмыть леди Иерушу.
При Фионе можно говорить без опаски. А вот царственная Райслин, с ее развернутыми покатыми плечами, гордой посадкой головы, невозмутимым мраморным лицом и колоссальной подготовкой чистокровной Дерини, без промедления влепила Иеруше пощечину, когда той вздумалось заявить такое при сестре. Райслин боготворит родителей и погибшего старшего брата. Тиэг безотчетно тоскует по ним – Ивейн помнится ему всемогущим сияющим ангелом, как те, которых Господь порой посылает на землю, чтобы явить сынам человеческим свое сострадание, а Эйдан и отец – двое самых сильных людей его детства. Деда старшие помнят тоже – того самого Камбера Кулдского, за имя которого, произнесенное вслух, в Гвинедде теперь вырывают языки.
Они ошибаются, думая, будто Иеруша ничего не знает об отце, матери и юном Эйдане. В ее памяти нет лиц и голосов, ей не у кого перенять жесты и манеру говорить – но без ощущения безнадежной, как склеп, зимы, сдобренной кровью и подогретой пожаром в замке Трурилл, и смерти, вдыхаемой вместо воздуха, и отравляющего горя, впитанного еще в утробе, она не прожила ни одной минуты.

***
Никто не может помешать ей представлять мир, каким хочется. Полным запрещенного, богопротивного волшебства, под сенью которого всюду растет мандрагора, укрывая под корнями семейства саламандр, а василиски дружат с мантикорами и веселятся вместе с ши под майским деревом. Здесь, в горах, где крошечный замок Каслрок зажат между двух отвесных скал и наполовину спрятан в них, суеверия сильнее, чем в низинах: до церковников далеко, а духи близко; они побуждают воды ручьев питать землю, землю – давать силу для роста травам и деревьям, деревья – трепетать, приветствуя ветер… Здесь прислуга каждое утро перешептывается на кухне о пророческих снах, толкуя их на все лады: смотря какая была погода, убывающий ли месяц или располневшая луна, кто был спящий – мужчина, девица или непраздная. Иеруша слушает их, уплетая рябину в меду, а вечером разливается приемной матери, что на самом деле она дитя ши и ее подбросили Ивейн из жалости вместо сыночка, погибшего в замке Трурилл, чтобы леди не так горевала; да только та не сумела оценить своего счастья, а назад свой подарок дивный народец забрать уже не может. Они только приносят своей дочке корень мандрагоры, чтобы она не забывала родных.
Корень мандрагоры, который по наущению Иеруши отыскал для нее сын конюха, и впрямь припрятан под подушкой. Фиона МакЛин не робкого десятка, но от таких разговоров мелко крестится, долго молится и просит Джорема взглянуть на девочку.
Но мятежная племянница дает решительный отпор. Ей невдомек разница между отлученным священником Джоремом и всевластным архиепископом Хьюбертом, когда оба носят черную рясу и проповедуют слово Божие из одной и той же книги, и к прибытию дяди в комнате Иеруши повсюду висят пучки полыни, чертополоха и чеснока.
– Ну и ну, – только и может сказать Джорем и морщится от резкого запаха. – Ты, выходит, тоже на стороне моих ненавистников, Иервейн?
Джорем единственный, кто называет ее так, по старой домашней привычке собирая в одно два первых имени; вот только племянница этого не терпит.
– Меня зовут Иеруша, – сердито говорит она и бесстрашно смотрит снизу вверх.
– И что же за демона ты собралась изгонять, Иеруша?
– Демона, который задумал покуситься на дитя ши!
– Иеруша! – возмущенно прикрикивает Фиона.
На груди у Джорема тускло блестит массивный крест. Он давно уже пролеживает без дела, и серебро темнеет без ухода. Чем-то приходится поступаться, чтобы выжить во имя лучшего мира, и Джорем по очереди жертвует то одним, то другим убеждением, чтобы оставаться в равновесии, и надевает небесно-синее облачение священника-михаэлита для мессы только здесь, в Каслрок, для семьи.
– Ты ведь придешь завтра к заутрене? – примирительно спрашивает он.
– Я не буду ему молиться, – заявляет Иеруша и швыряет в Джорема молитвенник. – Богу, который это допустил! Богу, который убил моего папу и брата и который не остановил Ивейн! Не буду ходить в твою церковь, не хочу быть гостьей в его доме! Ши никому не молятся, они сами выслушивают чужие просьбы!
Ее приемная мать тяжко вздыхает.
– Джорем, – только и говорит, – оставь все как есть.

***
Быть Дерини опасно. Иеруша понимает это. Даже в Каслрок ее уши не закрыты от вестей с равнин и из Ремута, который все еще величают Прекрасным, когда впору прозвать Кровавым. Чем выше вздымаются его соборы, словно с колоколен хотят дозвониться до Господа, тем дальше простирается их тень, где безнаказанно бесчинствуют с благословения примаса Хьюберта людские праведники, избивая младенцев Дерини, вспарывая животы плодоносящим женам, закалывая отроков вместо агнцев и мечами вразумляя мужей. Иеруша больше не чувствует присутствия духов вокруг Каслрок – а может, духи эти разгневались; с равнин веет гарью, ветер несет через весь Гвинедд незримый пепел церковных костров, и в горах теперь нечем дышать.
В детстве она часто загадывала на Рождество проснуться утром и перестать быть Дерини. Невозбранно спуститься к широким рекам в низины, познать тепло и цветение настоящего лета, распускающегося и увядающего постепенно, когда краски переходят от неуверенной бледности к благородным глубоким цветам. Тогда Иеруша еще считала Бога милосердным, ведь так говорила Фиона, каждое слово которой было непреложной истиной. Став старше, она спросила Джорема: «Как ты можешь служить Богу, который не разбирает правых и виноватых, позволяет виновному кормиться невинным и только пожинает и пожинает создания свои?» «Бог дал тебе талант, – сурово ответил Джорем – как и старшему брату, ей достался от отца дар исцеления. – Отрекаясь, ты гневишь Господа и предаешь себя». Иеруша вперила в священника дерзкий взгляд: «И сколько таких талантливых нынче сожжено в Гвинедде?»
Для ребенка, сопротивлявшегося появлению на свет изо всех невеликих сил, сокрытых в недоношенном тщедушном тельце, Иеруша слишком неистово любит жизнь. Жизнь клокочет в ее венах вперемешку с магией Дерини, но вторая без труда может оборвать первую.
– Не слушай Джорема. У него не осталось ничего, кроме великой цели. Еще есть время, девочка моя, – говорит Фиона, укладывая ее спать. – Выберешь, когда твой дар войдет в силу.
– Я все равно хуже Тиэга, – отвечает Иеруша. – Он пробудился в три года.
– Вы оба – дети Риса, – напоминает приемная мать. – Ни одному целителю не доставалось столь же легкого прикосновения.
Иеруша долго думает и предлагает сделку: она не будет использовать силы Дерини, но взамен изучит травы и противоядия.
Райслин, на чьи плечи с шестнадцати лет возложена нелегкая обязанность охранять юных короля и королеву Халдейнов, готова испепелить младшую сестру взглядом. Дочь Риса Турина – деревенская знахарка!
Кузен Камлин пишет житие святого Камбера, как его пересказывает Джорем; Иеруша не знает об этом, пока не застает однажды вечером старших за чтением новой главы из летописи, и ей становится дурно от одной лишь мысли, что эти пергаменты могут оказаться во власти гвинеддской курии.
– Хочешь, чтобы тебе отрубили руку? – спрашивает Иеруша и в гневе кричит на брата, которому уступает в росте на добрых три головы: – А ты потворствуешь ему!

***
В тридцать семь лет Фиона МакЛин наконец-то собирается замуж за молчаливого кузена Анселя, который, наверное, и заговорил-то впервые в жизни, чтобы просить ее руки, – и Иеруша клянется себе, что отныне не удостоит даже словом ни его, ни его сводных брата и сестру. Ее осиротили во второй раз, а хуже всего, что Фиона счастлива. Ансель чудом сохранил обручальное кольцо, принадлежавшее его матери, а той доставшееся еще от леди Джоселин МакРори, и теперь Фиона носит его, рдея от гордости и поздней любви. Бесстыжая, думает Иеруша, изводясь от ревности, и плачет по ночам, насмотревшись за день на подготовку к свадьбе. Церемония будет скромной, решают молодые, ведь их юность давно уже позади, а достаток семейств невелик. Все они живут под чужими именами в домах, к которым не стоит привыкать, ибо в любой момент нужно быть готовым бежать, бросив все без разбору. В Гвинедде новый король, но чувство безопасности при нем слишком хрупко, чтобы доверять.
А к торжеству все же готовятся, Каслрок украшен липой и падубом, на котором пережили зиму плотные матовые ягоды, зеленовато-желтый цвет перекликается с вызывающим красным – супружеское счастье покоится на мужественности. Иеруше некуда спрятаться от предсвадебной суеты, болтовни о платье, гостях и блюдах – они настигают повсюду, прокрадываются во все тайные убежища, как ни зажимай уши. Даже на чердаке половицы рассохлись достаточно, чтобы смешки служанок – пусть и проверенных, пусть преданных, но неистребимо любопытных, как всякая челядь, – просочились сквозь них.
– Надо думать, – слышит Иеруша, – леди Фиона не замедлит с рождением наследника, в ее-то возрасте за такое дело надо браться немедля и с особым пылом!
– И то верно, – вторит другой голос, побойчее и помоложе, – да как бы нам уже осенью не нянчить маленького лорда МакРори!
Ах вы трещотки, зло думает Иеруша – и снова плачет от ревности.
В ночь перед бракосочетанием она пробирается к Фионе в комнату, залезает в кровать и долго стучит зубами под одеялом в теплых объятиях приемной матери. Весна в горах обманчива, на нее нельзя положиться даже на пять минут: солнце сменяется мокрым снегом, а тот – ветром и заморозками, после которых снова разморит в тепле. Замок не успевают протопить, и в каждой постели в ногах спрятана жаровня с углями, чтобы ночью не мучил холод.
– Теперь ты не будешь меня любить? – согревшись, мрачно спрашивает Иеруша.
– Почему? – искренне удивляется Фиона.
– Потому что теперь ты заведешь своих деток, – Иеруша позорно всхлипывает. – И будешь любить их.
– Я очень надеюсь завести своих деток, – мягко говорит Фиона. – Но я никого не буду любить сильнее тебя.
Это уже легче пережить, решает Иеруша и воодушевляется.
– Даже кузена Анселя?
Приемная мать тихонько смеется, и крепко прижимает ее к груди, и часто-часто целует в макушку. Поцелуи счастливые и легкие, как вся Фиона МакЛИн.
– Ансель – это не детки, – говорит погодя. – Когда сама выйдешь замуж, поймешь, кого и как можно любить.
– Я его ненавижу, – объявляет Иеруша. – И Катана тоже, и Микаэлу.
– Господь милосердный, – Фиона смеется снова. – Их-то за что?
– Вот не скажу, – бурчит Иеруша и поджимает губы. Потому что никакой причины для ненависти нет, и ненависти нет тоже, но слова уже сказаны. – Раз ты поминаешь своего драгоценного Господа, то и не скажу. И замуж не выйду!

***
Катан Драммонд был уже старый, а Иеруше минуло всего девять. Тогда они впервые и повстречались, хотя брат королевы Микаэлы был под неусыпным надзором регентского совета и ему выпадала одна возможность выбраться в Каслрок на тысячу, если не на десяток тысяч. Глядел-то Катан в точности как больной старик и тяготился белым рыцарским поясом, который надели на него в Ремуте, будто это не честь была, а скотское клеймо или вериги. Раз Иеруша подсмотрела, с какой одержимостью Катан чистит его, безжалостно скребет мыльным корнем вдоль и поперек волокон, будто ничто иное не имеет смысла, и, не моргая, скрипит зубами, и смотрит в сторону.
«Ты испортишь свой прекрасный пояс», – прокравшись ближе, сказала она, забрала символ рыцарства из рук Катана, расправила на подлокотнике кресла – и получила в ответ слабую благодарную улыбку.
Тогда она еще не обещала ненавидеть его за то, что он – брат Анселя.
С тех пор Катан Драммонд успел стать регентом малолетнего короля Оуэна, прославиться в бою, распрямить плечи, низвергнуть врагов рода своего, побороться за отмену части рамосских уложений – и возлюбить свой белый пояс, и возгордиться им.
Иеруше скоро семнадцать, и Катан больше не старый.

***
Стараниями нового регента и вдовствующей королевы Кор Кулди возвращен истинным владельцам. Весной 935 года Катан и его гвардия лично сопровождают выживших потомков Камбера Кулдского в родовое гнездо, и Джорем по такому случаю облачается в вызывающее синее одеяние рыцаря-михаэлита и начищает до блеска серебряный крест; но в замке браваду вышибает из него, как воздух после удара в грудь, и он долго сидит в одиночестве во внутреннем дворе, перебирая имена ушедших.
Фиона, переваливаясь с боку на бок с третьим ребенком в животе, под руку с мужем обходит новый старый дом и частенько останавливается отдышаться. Катан настаивал, чтобы они дождались родов, замок как раз был бы готов к прибытию истинных владельцев, – но леди МакРори проявила небывалую твердость и пожелала пройти весь путь возрождения Кор Кулди: иначе как ей чувствовать себя хозяйкой? Никто не надеется на сокровища рода МакРори (без сомнения, их растащили по карманам регентского совета), как и на возвращение всех земель и доход с них – на рамосских уложениях за десять неполных лет поднялось целое поколение церковников, и даже Катану и Микаэле их не перебороть. Но перетряхнуть кладовые, описать все, что в них осталось, и раскрыть окна, чтобы свежий ветер пронизал замок насквозь, необходимо прежде всего, распоряжается Фиона. К тому же она хорошо помнит, как был обустроен замок в прежние времена, и сама сможет проследить за восстановлением…
– Эк тебе свезло с женой, – шутит Катан, пихая в бок Анселя.
– А ты женись, – невозмутимо советует тот. – Вдруг и тебе свезет!
Вот еще, раздосадованно думает Иеруша и до крови обкусывает нижнюю губу изнутри.
Ветер во имя очищения, догадывается она, пока вокруг кипит работа, а леди МакРори раздает указания так, будто всю жизнь заправляла огромным имением; даже необученная Иеруша морщится от грубого чужого присутствия временщиков в доме, где выросли отец и мама.
Она впервые называет Ивейн про себя мамой и, осознав это, сладко-сладко плачет на плече у Райслин.
– Мы можем взять тебя в Ремут, – предлагает растроганная сестра. – Микаэле не помешает еще один преданный человек…
На третий день теряются дети – Стю МакРори, первенец Фионы, и его задушевный дружок по имени Томми, сын повара из Каслрок, перебравшийся в Кор Кулди со всей челядью, – и взрослые едва не сходят с ума. Трурилл вдруг оказывается разорен только вчера, он все еще не догорел в памяти переживших нападение, не всех мертвых сняли с ворот и кольев, и Тиэг просто-напросто усыпляет леди МакРори, чтобы волнения и воспоминания о зверски убитом юном Эйдане не повредили нерожденному еще ребенку, и остается при ней, пока остальные разделяются для поисков.
Иеруша и Катан находят детей в угловой башне. По шаткой деревянной лестнице мальчишки забрались к третьему ряду бойниц, но многие доски обвалились следом, и спуститься юным изыскателям уже не удалось. Они так и просидели в башне добрых полдня, успели нареветься от страха и основательно проголодаться.
– Подержи-ка, – говорит Катан, сует в руки Иеруше все, что помешает: плащ, меч в ножнах, стеганую плотную куртку, – перекидывает через плечо моток веревки и взбирается по стене с такой легкостью, будто всю жизнь только и лазал по скалам.
Она почти не дышит, глядя, как ловко Катан обвязывает обоих мальчишек веревкой за пояс, усаживает к себе на спину и спускается вниз; вот только прежде чем он успевает выдохнуть, а Иеруша – хорошенько отругать негодников, мальчуганы переглядываются и снова ревут, и Стю тычет пальцем вверх. На площадке топчется и тоненько скулит щенок. Конечно. С тех пор, как ощенилась конюшенная сука, Стю таскает за собой то одного, то другого и даже укладывает в постель, хотя леди МакРори неизменно гонит незваных питомцев из постели сына и стойко переносит его слезы и жалобы.
И он лезет наверх снова, регент Его королевского величества Оуэна Джавана Синхила Халдейна, чтобы снять дворового щенка, который так дорог двум пятилеткам.
Стю восторженно разевает рот, Томми повторяет за ним, щенок, выпущенный из-за пазухи на волю, повизгивая, заваливается на спину и подставляет почесать младенчески розовое, едва подернутое серым пушком брюхо, а Иеруша роняет на пол вещи Катана и молча бросается ему на шею.

***
Иеруша Турин – маленькая безбожница и в одиннадцать лет дала страшную клятву презирать младших Драммондов, но Катану Синхилу Драммонду на это плевать. Он полжизни спит со смертью, видел бойню, прошел ремутские застенки и войну, выжил после пыток мерашей, отстоял страну плечом к плечу с лучшим другом и похоронил его. Ему предстоит до смерти служить клятве, данной над гробом Райсема, – и хорошо если получится не умереть, исполняя долг. Хотя бы не умереть сразу, но довести до конца пусть даже малую часть завещанного. Он познал бессилие проигравшего и убивал во имя победы Халдейнов. Он видел прекрасный Ремут со вспоротым мятежами животом и вскрытой грудью; видел весь Гвинедд растерзанным и распятым; видел, как все эти раны раз за разом сшивают и зализывают; видел чехарду несовершеннолетних королей, толпящихся перед троном в очереди на убой, – чтобы через год, два или три швы разошлись и рубцы засочились затхлым гноем ненависти. Раны латают и теперь, и Катан стоит на страже нового короля, чьи ступни едва достают до пола, когда он усаживается на трон; но этот мальчик, может статься, подарит истерзанной стране единство, примирив церковников, суеверия и магию, подарит немного покоя Дерини. Катану чуть больше двадцати, он выглядит на тридцать, седеет и чувствует себя на добрых пятьдесят, а стремительная Иеруша Турин пахнет дикими ягодами и чабрецом, дышит непокорным северным горным летом, которое в любой миг может обрушиться пронизывающим ветром или иссушающей жарой. Ее безудержная сочная юность бурлит вокруг и слой за слоем сдирает прошлое и настоящее, обеты и скорби, пока Катан не вспоминает, каково это – быть двадцати четырех лет от роду.

***
Они так и не поняли, было это разбойничье нападение, или убийц подослали недовольные слишком ретивым молодым регентом. В лесу наперерез им высыпали пятеро, подсекли сухожилия кобыле Иеруши, когда Катан крикнул: «Уходи!» – а его самого баграми стащили на землю. Это было последним, что увидела Иеруша, прежде чем вылетела из седла.
Когда дурнота немного отступает, в голове проясняется и удается подняться хотя бы на четвереньки, все уже кончено: убийцы мертвы, а Катан почти висит, держась за луку седла одной рукой, а другой зажимая рану на груди.
Иеруше приходится ползти на четвереньках, потому что перед глазами все еще пляшут темные мерцающие пятна, а голова кружится, стоит подняться на ноги. Ничего, это ничего – она целитель, она сумеет помочь, никому прежде не доставалось прикосновения столь же легкого, как у ее отца. Сегодня слишком ясный летний день для смерти, смерть обычно приходит зимой, когда мир во власти тьмы и огня, но убоится света истинного…
Но когда Иеруша неумело лезет со своим неотесанным даром, Катан только корчится, стонет и сползает на землю с розовой пеной на губах, и ей приходится уступить, отступить, признать свое поражение.
– Пе… перетяни, – хрипит Катан, снова зажимает ладонью рану. – Туго. Как сможешь. И по… моги на коня сесть.
Она кивает, трясущимися руками рвет нижние юбки на неровные длинные лоскуты. Перевязка получается хуже некуда, Катан плюется кровью, его лицо багровеет, а на лбу вздуваются жилы.
– Потерпи, – твердит Иеруша и слышит подобие смешка в ответ.
Она укладывает Чернолоба на брюхо, чтобы Катан мог забраться на него, усаживается позади и берется за поводья. Кобылу Резвушку пришлось добить, но сейчас не до скорби.
– За… зажми рану, – снова хрипит Катан. – Мне сил не хватит.
Иеруша кивает, прижимает ладонь крепко-крепко, трогает пятками Чернолоба, и тот поднимается на ноги неуверенно под непривычным весом.
– Быстрее, – говорит Катан. – Надо добраться до… домой.
В Кор Кулди они едут целую вечность, рука уже онемела, пальцам скользко, при каждой встряске по ладони к локтю стекает капля крови, но хуже всего мгновения между тем, как Катан клонится вперед, проваливаясь в полуобморок, и снова приходит в себя. Его щиты неустойчивы, но за ними Иеруша не может нащупать ничего, кроме боли и изнурения.
Когда ворота Кор Кулди закрываются за ними, Катан наконец-то позволяет себе потерять сознание и мешком валится с седла в руки подоспевших слуг.
Ей доводилось и раньше видеть, как работает брат, ей хочется повторить за ним, чтобы научиться, но ее неокрепшая, впервые по-настоящему пробудившаяся магия не ведает ни направления, ни постоянства, ни контроля.
– Ты мешаешь! – шипит Тиэг, отталкивая сестру в сторону, расстегивает на раненом куртку, разрезает ножом криво наложенную повязку и рвет пропитанную кровью рубаху. Мельком Иеруша видит шрамы ¬– она никогда не думала, что у Катана их столько, – а брат тем временем кричит вслух, забывая об обмене мыслями: – Ну же, Катан, черт бы тебя побрал, помоги мне!
Тогда Иеруша отползает в ближайший угол, заваленный соломой, и корчится в этом ненадежном убежище, обняв колени. Она не помнит ни одной молитвы, даже «Отче наш» не дальше первой строки; отрекшаяся ото всех ритуалов и правил в богоборческом детском порыве, она не знает, как обращаются к Богу; но сейчас, беспомощная и отчаявшаяся, она повторяет только одно: пожалуйста, спаси его, я не стану торговаться, мне нечего предложить взамен, прояви свое милосердие, потому что нет никого достойнее...
– Иеруша, – зовет Тиэг сквозь непрерывную молитву, уже слившуюся в одно слово. Она вскидывается, и все тело отзывается ломотой. – Все в порядке. Он поправится.

***
Катан находит ее в старой семейной часовне – распростертой на полу, с раскинутыми руками и в окружении множества горящих свечей: на алтаре и ступенях, ведущих к нему, у каждой иконы, на скамьях, на полу, вдоль стен; некоторые только зажжены, многие оплыли наполовину, иные вот-вот догорят. Часовня озарена до самого стрельчатого потолка, устремленного к Царствию Небесному, меж камней и по трещинам в них свет пробирается вверх и вверх, чтобы слиться под куполом в единый круг.
Приходится пробраться через настоящий лабиринт, и только тогда Катан замечает, как неподвижно умиротворенное лицо с широко раскрытыми глазами.
– Иеруша!
Он наклоняется поднять ее, и Иеруша слабо шевелится, возвращаясь из молитвенной отрешенности.
– Я зажгла все свечи, какие нашла, – шелестит она. – Джорем станет ругаться. Как думаешь, мое благодарение примут?
– Как ты меня напугала, – твердит Катан, прерывисто дышит ей в висок и мелко вздрагивает от облегчения и приступа слабости, накатывающего следом. Иеруша приникает к нему, обнимает за шею обеими руками.
– Бог тебя спас, – снова шелестит она.
– Нет, – Катан гладит ее по волосам. – Меня спасли ты и Тиэг.
Иеруша мотает головой и утыкается носом ему в плечо. Живой, он живой, ее Катан Синхил Драммонд, и она бы заплакала от облегчения, если бы все слезы не были уже пролиты и если бы она не ощущала такой безмятежности здесь, где слабо пахнет ладаном и воском и приятную прохладу источает каждый камень в стенах часовни и каждая плита в ее основании.
– Я молилась не Тиэгу.

2. Мидия номер два :)

Название: Сердце чистое сотвори во мне
Автор: essilt
Бета: Ёльф
Размер: миди, 4 358 слов
Пейринг/Персонажи: Катан Драммонд/Иеруша Турин и другие герои камберианского цикла
Категория: гет
Жанр: драма
Рейтинг: R
Предупреждения: постканон, упоминание канонных смертей второстепенных персонажей, немного суеверия
Краткое содержание: Зимой Катану Синхилу Драммонду снятся кошмары.
Примечание: сиквел к миди "Научи меня стезям Твоим"; все персонажи, вовлеченные в сцены сексуального характера, являются совершеннолетними.
Размещение: со ссылкой на автора.

– Сдается мне, леди Драммонд, мальчик у вас будет, – со знанием дела говорит повариха Моуд.
Среди ночи Иеруше вздумалось на цыпочках прокрасться в кухню, чтобы утащить хоть ложку квашеной капусты с клюквой. Так ее и застали – склонившейся над бочонком, с набитым ртом, с ложкой и куском вяленого мяса в руках.
Иеруша торопливо жует и глотает, забывая запить, вытирает угол рта пальцами, а пальцы – о льняную тряпицу, и даже по-детски прячет руки за спину. Она – леди Драммонд, жена регента короля Оуэна Джавана Синхила Халдейна. Ей смешно и неловко быть застигнутой посреди ночи в домашних туфлях и в ночной рубашке за едой, будто ей лет пять, а не девятнадцать, и в кухню она спустилась не ради квашеной капусты, а к сахарной голове или к орехам в меду.
Моуд, благодушная дородная женщина, одобрительно смотрит на нее и споро накладывает в деревянную плошку несколько ложек капусты. От кислого запаха у Иеруши рот наполняется слюной, она сглатывает и отчаянно жаждет съесть еще хотя бы ложечку.
– По приметам выходит – мальчик, – беззаботно болтает повариха. В замке все слуги вроде нее, незамысловатые, любую магию равняющие с силами природы и готовые объяснить ее дремучими суевериями, впитанными с молоком матери. Отбирала их лично леди Элинор, мать Катана, женщина, которая умеет ставить щиты, но не выносит мысли, что все ее дети – Дерини. – Вон как соленое-то уминаете, я ж вижу. Да вы ешьте, что перестали-то? А то и позвали б к себе кого, чтоб принесли, чего ножки трудить. Еще застудитесь, в одной-то рубашке…
Иеруша пожимает плечами. Не в одной рубашке, разумеется, она хорошо укуталась в теплую шаль, но пришлось раздеться, ведь жаровни, хоть в них и погасили огонь, до сих пор дышат теплом.
Иеруша еще не научилась разговаривать со слугами, как настоящая хозяйка дома. Это ее первая зима в землях Кирни, но пока лучше всего получается молчать, слушать, запоминать да изучать вдоль и поперек приходные и расходные книги. «Плоха та хозяйка, которая не знает, с чего кормятся ее люди», – поучала Фиона. Иеруша кивала и тряслась, как осиновый лист.
Райслин обещала навестить весной, как немного подсохнут дороги, со всем семейством, а Тиэг уехал после Рождества, на прощание подмигнув младшей сестрице. Он первым разглядел дитя в ее чреве, когда сама Иеруша еще не догадывалась, и это вновь напомнило, сколькому еще предстоит научиться.
Она переступает с ноги на ногу, подхватывает шаль со спинки стула.
– То-то хозяин порадуется, – заключает Моуд. – А я еще как услыхала, что вам рыбка-то снится, сразу поняла, скоро с маленьким нянчиться станем…
Иеруша сдержанно улыбается. Катан уже наверняка знает, хотя сама она ему не пишет – бьет себя по рукам, но не пишет, хочет оставить до обещанного приезда; но желающих порадовать его предостаточно.
Миска с квашеной капустой манит и дразнит, при одном только взгляде на нее приятно сводит скулы – и ох, до чего сладостно вспомнить, как она хрустит на зубах и как кислит клюква…
Иеруша не выдерживает искушения.
– Спасибо, Моуд, – говорит она, забирает миску.
И напоследок все же умыкает еще и кусок мяса, щедро макает в горчицу и предвкушает, как вопьется в него зубами наверху.
Какое счастье, что ее миновала утренняя тошнота!

***
Они с Катаном поженились в прошлом году, на исходе апреля – и что Фиона, что леди Элинор Драммонд еще долго поджимали губы, обиженные испорченной свадьбой, к которой тщательно готовились не один месяц. Двенадцать белошвеек кропотливо расшивали свадебное платье будущей леди Драммонд жемчугом и золотой нитью, столько же трудились над тончайшей, невесомой почти ночной рубашкой из шелка, закупленного в Келдише. Невесту крутили, как куклу, снимали мерки со всех сторон, восхищенно ахали – ну до чего стройненькая! – подгадывали, где подколоть булавку от сглаза, где незаметно вышить цветок голубыми нитками... «И непременно с золотым поясом, – только что не урчала старшая портниха, прикладывая то одни, то другие воздушные кружева к волосам невесты. – Достаток в семье даже регенту не помешает!» Леди Элинор вручила будущей невестке диадему, которую носила в день свадьбы с отцом Катана, – но ни ее, ни платье, ни рубашку Иеруша так и не надела.
Свадьбу назначили на июнь, а в апреле, на Пасху, под крещендо церковного хора, воспевающего Воскресение Господне, Катан поймал в плечо стрелу, предназначенную Оуэну. Юный король убил напавшего на месте – выцепил в толпе прежде, чем убийца успел протолкаться к выходу из кафедрального собора, куда к заутрене собралась чуть не половина Ремута, – и, как клялись свидетели, уложил его замертво одним взглядом.
Священники крестились, роняли кропила и чаши с елеем и святой водой, отступали от алтаря, один архиепископ Эйлин сохранял присутствие духа и призывал к спокойствию. Но прихожане хлынули прочь из собора, переворачивая на своем пути скамьи и опрокидывая подсвечники, пол густо заливало воском, яркое солнце сквозь витражи окрашивало во все цвета радуги следы охваченных паникой людей. Чудом никто не погиб в давке у дверей, а король Оуэн, склонившись над дядей в средокрестии собора, кричал юношеским, срывающимся в фальцет голосом: «Что уставились?! Лекаря сюда!»
Все это Иеруша выслушала, когда она примчалась в Ремут из Кор Кулди. Рана оказалась неопасной, и Катан отверг помощь целителей, мол, так заживет. Он отложил бумаги, большая часть которых касалась Рамосских уложений, баюкал на перевязи раненую руку и даже посмеивался, будто речь шла о славном приключении, а его невеста, вся в дорожной пыли, сидела в ногах, слушала молча и все гладила и гладила дрожащими пальцами колено регента Его Величества.
– Оуэн тоже хорош, – Катан позволил себе поморщиться единственный раз. – Ведь сколько раз ему говорил – нельзя убивать, пока не допросил…
Он осекся, потому что Иеруша позорно, взахлеб разревелась.
– Иди сюда, – сказал Катан, здоровой рукой поднял ее, усадил к себе на колени и гладил по спине, пока рыдания не поутихли. – Все же обошлось. Можешь взять у архиепископа Эйлина столько свечей, сколько пожелаешь.
– Тебя когда-нибудь убьют, – бормотала Иеруша, отчаянно шмыгая носом в его перевязанное плечо.
– Когда-нибудь, – согласился Катан, уткнулся лицом в ее волосы, шумно выдохнул.
– Болит? – спохватилась она.
– Болит, зараза, – Катан не стал изворачиваться, скривился.
Иеруша утерла слезы тыльной стороной ладони, невесомо провела пальцами вдоль перевязки. Покачала головой.
– Как идет твое обучение? – спросил Катан.
– Неплохо. Но по-прежнему не слишком хорошо, – она вздохнула. – Я не так талантлива, как Тиэг. Чем скорее я с этим смирюсь, тем скорее дело пойдет на лад, Райслин так говорит, но со смирением у меня никогда не ладилось…
Ее пальцы снова проскользили вдоль перевязки от запястья до плеча, и снова, и снова, раз за разом сгоняли боль все выше. Поврежденные ткани вокруг воспаленной раны горели, чуть жгли ладонь, внутренним зрением Целителя Иеруша видела нехороший красновато-синий ореол нагноения под повязкой. Тиэг говорил, что однажды она научится отводить чужую боль; но сам-то умел это уже в три года!
Катан прикрыл глаза, опустил щиты, не мешая ей работать, и Иеруша, не сдержавшись, ущипнула его за нос свободной рукой.
– У епископа Секорима боли, – приговаривала она, – у Джорема боли…
– Иеруша! – Катан захохотал, потерся лбом о ее шею, а легкие пальцы тем временем сгоняли боль и воспаление в одну точку, стягивали и укрепляли разорванные наконечником кожу, мышцы и кровеносные сосуды.
– У Иеруши боли…
– Хватит, – со смехом застонал он.
– А у Катана не боли, – торжествующе завершила Иеруша.
Боль схлопнулась вместе с раной, в руку противно стрельнуло, и пришлось потереть занывшее запястье.
– Прошло? – хитро спросила Иеруша. Слезы совсем высохли.
– Прошло, – кивнул Катан. – Знаешь что? Пойдем-ка поженимся.
Она остолбенела.
– Сейчас? – только и ахнула растерянно.
– Ну, – Катан хмыкнул, – вдруг меня и правда убьют до июня? Нам всего-то нужен один священник…
Брачная ночь пришлась на Вальпургиеву, и под отдаленный звон колоколов, разгоняющих нечисть над прекрасным Ремутом, они перешептывались в темноте, сплетая и расплетая пальцы, о майском дереве и танцах ши вокруг него, о выборе короля и королевы и о таинстве, в котором земля и пробуждающиеся духи природы сочетаются на брачном ложе свежевспаханных полей, пока крестьяне, запуганные церковниками, готовы спалить собственные амбары в праведном порыве разгона ведьм, колдунов и Дерини, да-да, Дерини тоже нужно гнать прочь... Точнее, шептала Иеруша вслух и мысленно, пока Катан выцеловывал ее всю, от макушки до пальцев на ногах, пока обладал ею и после, когда пропели петухи и затихли колокола и она лежала наполненная, как почва после первого дождя поверх посевов.
Леди Элинор вознегодовала, и треклятое любопытство подзудило Иерушу подслушать за дверью, как мать выговаривала сыну за безрассудство.
– Ну, от нее всего можно ожидать, но чтобы ты, Катан!
– Мама, – судя по тону, Катан остался невозмутим, – вы же хотели, чтобы мы жили потише. Чтобы не показывались лишний раз, чтобы не напоминали людям о Дерини…
– Но это же свадьба, Катан! Мы надеялись, что вас обвенчает Джорем!
Джорем, ставший еще суше и аскетичнее, потерявший почти все волосы, из-за чего теперь брил голову налысо, перекрестился и сурово изрек, что эта маленькая негодница в душе остается отпетой язычницей и святого с пути истинного совратит, потому исповедоваться пусть оба идут туда же, где их обвенчали. Иеруша показала ему язык. А потом обняла. И Джорем тоже ее обнял. От него пахло пергаментом, чернилами, сухими цветами и ладаном. А еще умиротворением. Иеруша хотела сказать, что старый дядя Джорем похож на лесовика, который скоро покроется лишайником и мхом и будет пугать тяжкими вздохами жителей земли, которой достанется… но вместо этого только поцеловала в продубевшую щеку, рассеченную на неравные треугольники несколькими глубокими морщинами.
Фиона сердилась недолго, а вот приступ ревности юного Оуэна пришлось выдерживать добрых две недели. «Почему ты женился, как вор, дядя!» – недовольно ворчал он, всем своим видом давая понять, что эта скоропалительная свадьба нарушила некие тайные королевские планы, в которые теперь никто и ни за что не будет посвящен.
– Господи, – озадаченно сказала Иеруша. – Я была такой же?
– Некоторое сходство есть, – рассмеялась Фиона.
Дурное настроение молодого короля окончательно развеялось только к Троице.
– Ты слишком много ставишь на Оуэна, – это сказал Катану не кто-нибудь, а сама леди Элинор. – Нельзя возлагать все надежды на одного человека.
– Он – сын своего отца.
– У Райсема есть и другой сын, Катан.
– Утира никто не пытается убить.
Леди Элинор поджала губы и круто сменила тему:
– Микаэле надо бы выйти замуж. Ей всего-то тридцать.
– Надо бы, – кисло согласился Катан. – Но после Райсема она никого не примет. Такая уж Микаэла.

***
Оуэну в этом году, к счастью, уже четырнадцать. Он прямо держит спину, обучен бою на мечах и магии, и Кольцо Огня стало ему впору. Он Халдейн по облику и духу гораздо больше, чем был его несчастный, гнетомый чужой волей отец, только мечтавший стать достойным королем; и, хотя Оуэн еще не участвовал ни в одной битве, волосы он стрижет по-военному коротко, чтобы виден был Глаз Цыгана в правом ухе. Его совершеннолетие готовятся отпраздновать с размахом на первое марта, после чего Катан сможет наконец-то сложить церемониальный меч в золоченых ножнах – и наблюдать, чему и как выучился племянник за десять регентских лет.
Наблюдать из Кирни, надеется Иеруша.

***
Если в Ремут из Кирни вести могут ползти, брать передышку на каждом постоялом дворе, зацепляться языками с каждым встречным пьянчужкой, то в соседнее Кулди они долетают быстрее ветра и возвращаются не одни.
Леди Фионе МакРори перевалило за сорок пять. Трое детей подряд в немолодом возрасте стоили ей фигуры, но своей живости она не потеряла, пожалуй, даже прибавила в противовес каждому новому дюйму в талии. Она не собиралась приезжать в Кирни, ведь чуть больше, чем через месяц всем предстояло собраться на праздновании в Ремуте, куда обновленное семейство МакРори повезет только подросшего Стю, которому предстоит стать пажом короля Оуэна. Но известие о том, что воспитанница ожидает первенца, не дало ей усидеть на месте.
– Наверняка Стю лопается от гордости, – говорит Иеруша после первых объятий и торопливого обмена новостями.
– Не то слово! А ты вся светишься, – Фиона отстраняет воспитанницу на вытянутых руках, придирчиво рассматривает и кивает. – Наверняка это мальчик? Наследники делают нас степеннее, спокойнее и красивее.
– Нет, только не ты, – смеется Иеруша. – Я не знаю, куда бежать от примет, мне кажется, даже псы на конюшне – и те лаются мне вслед толкованиями символов и предсказаниями.
– Так это мальчик?
– Я не знаю, – Иеруша развела руками.
– Хочешь, научу тебя, как узнать?
Иеруша мотает головой.
Перед сном она забирается в постель к приемной матери, как в детстве, и они лежат, обнявшись, слушают, как за окнами лютует февральский северный ветер, сгоняющий холода в низины, смотрят, как на гобеленах трепещут тени оголенных ветвей, и Фиона рассказывает, как носила Стю, Кет и Девину.
– Под конец оно ужасно тяжело, – заключает она. – Но зато сколько радости потом, детка, сколько потом радости…
Иеруша задумчиво тянет «угу», а потом вдруг крепко-крепко сжимает руку приемной матери.
– Ты правда любишь меня сильнее своих других детей? – спрашивает быстро.
– Правда, – говорит Фиона. – Как всякая мать любит своего первенца.
От угрызений совести в глазах сперва режет, потом делается мокро. Все содеянное возвращается, найдя, где развернуться в ее короткой жизни.
– Но тогда выходит, что первенец Катана – Оуэн, – жалобно лепечет Иеруша. – Мой муж тоже будет любить его сильнее моих детей?
Фиона гладит ее по голове.
– Ты путаешь Катана со мной, детка. Поверь, твой муж любит только тебя и будет любить твоих детей. Со дня на день он приедет, и ты в этом убедишься. А потом все вместе заберем из Кор Кулди Анселя со Стю и отправимся в Ремут…

***
Зимой Катану Синхилу Драммонду снятся кошмары – слишком темны ночи и коротки дни, чтобы хватало сил и времени побороть призраков прошлого. Они разные, и Катан не задумывается, с чего они начинаются и чем продолжаются. Иногда в них снова умирает отец. Иногда Ран сбрасывает Оуэна в черный провал колокольной башни. Иногда это Катан раз за разом отворяет Райсему кровь и смотрит, как гаснут глаза его друга. А вот заканчивается все кошмары одинаково: в смрадном сыром каменном мешке в подземельях Ремута, куда ему бросают еду – то, что напоминает еду; его кормят, чтобы не сдох, кому-то это важно. Воду не дают, и он жадно вылизывает камни, на которых глубоко под землей ледяная испарина проступает постоянно. Он боится спать, потому что холод может пробраться к сердцу и остановить его, и поэтому, шатаясь и цепляясь за стены, слоняется не то ползает по своей тюрьме. Порой сон пересиливает, и каждый раз Катан вырывается из него, тяжело дыша, грязными пальцами с обломанными ногтями ощупывает лицо, убеждаясь, что жив. Он не знает, как долго его держат взаперти и когда он в последний раз видел свет, теперь свет превратился в узкий огонек высоко вверху. Он мельтешит сквозь решетку предзнаменованием очередной кормежки, насмешек и брани…
Он просыпается. В ноздри все еще бьет вонью гнилой соломы, прокисшей еды и испражнений, но свет, прохладный зимний лунный свет льется справа, а значит, кошмар закончился.
Иеруша сидит на пятках рядом, по ее плечу стекает длинный посеребренный отсвет – единственное украшение, надетое этой ночью.
– Эй? – Катан слегка треплет ее за локоть.
Вчера он только что не приполз из Ремута, где вовсю готовились к празднованию совершеннолетия Оуэна, и уснул на полуслове, как сидел, покуда жена вертелась вокруг с подносами, яствами, объятиями и взволнованным щебетом. Его отнесли в постель и раздели, но этого Катан уже не помнит.
Жена молчит, но гладит по костяшкам пальцев в ответ.
– Ты обиделась? – подумав, спрашивает Катан.
Любая обиделась бы на ее месте, пропадай ее муж безвылазно в такое важное время за тридевять земель. Им следовало дождаться, когда Оуэн достигнет совершеннолетия и будет полновластным правителем Гвинедда, тогда с самого начала жили бы в Кирни спокойно... Но они и так оттянули помолвку на год, свадьбу – еще на год, и он бы рехнулся, наверное, если бы отложили снова.
– Нет, – мягко отвечает она. – Я испугалась, что тебе плохо.
– Я просто устал, – его пальцы скользят по руке Иеруши вверх, ласкают плечо, ключицу, шею. – А теперь отдохнул…
И он все же просит прощения – о, как сладко просить у нее прощения руками, губами, языком, плавными сильными толчками, еще, еще, пока не захлестывает, спирая дыхание, схлопывая пространство и смывая мысли, оглушающая волна, и Иеруша захлебывается в ней и долго дрожит, перебирая гладкими, юными тонкими пальцами его седину, пока не засыпает у него на груди, с его ладонью на своем животе.
А Катану снова снятся кошмары. Это еще не каменный мешок, это камера с узким полукруглым окном, в которое даже можно вдохнуть воздуха, смешанного с запахом навоза и засаленного нищенского тряпья, но все же напоминающего о свежести. Катану двенадцать, он Дерини на восьмую часть, если не меньше; старший брат Ансель никогда не брал такую долю крови в расчет, она не полезнее сорняка на грядке. Но от потрясения, от страха перед резней в королевском дворце его силы пробудились, – а значит, он опасен, он и так уже вынес из пазов железные прутья решетки, ограждающей его камеру, и заставил стражников забыть, как это произошло. Но у тех, кто по другую сторону решетки, есть чем бороться с дьявольскими отродьями, его сажают на цепь, а в еду подмешивают какое-то зелье. Дважды Катан распознает его и вызывает рвоту. Тогда его перестают кормить и не дают ему спать, прямо в соседней камере пытают тех, кто чудом пережил резню. Когда через несколько дней ему приносят еду, он слишком ослабел, слишком ошалел от воплей жертв и однообразных вопросов палачей, чтобы сопротивляться, однако первые несколько ложек похлебки – до того, как начинается действие зелья, – придают ему решимости сопротивляться. Тогда его хватают за шиворот и волокут в самый низ, чтобы сделался послушнее. Его одежда затвердела и стала ломкой от чужой крови, которой пропиталась, когда его тащили по коридорам и лестницам замка через мешанину трупов. Он поскальзывался в крови и падал в нее, и тогда его тащили волоком, как на убой, и Катан сперва жмурился, чтобы не смотреть в мертвые лица, а потом уже запоминал и считал. Смерть была вся на одно лицо и на всех смотрелась одинаково – выкрасила все гербовые цвета одежд и все волосы в красный, расширила зрачки так, что глаза залило чернотой, неестественно изогнула тела. Он насчитал четыре сотни, пока его не швырнули в камеру; теперь его снова швыряют, на сей раз в каменный колодец, который кажется бездонным, но последнее, что он кричит рыцарям Custodes, прежде чем падает вниз: «Мика, что вы сделали с Микой?!»
Он просыпается снова, потому что рядом кто-то плачет. Сперва Катан вздрагивает – так похоже это на ответ, но через мгновение вспоминает, где он.
– Я... я не буду рожать, – невнятно бормочет Иеруша – и спросонья ему даже не удается сообразить, о чем это она.
– Будешь, куда ты денешься, – Катан зевает и трясет головой. – Не дури и ложись сейчас же.
– Я... я боюсь рожать, – говорит Иеруша. Сидит, стиснув ладонями поверх ночной рубашки едва-едва округлившийся живот. А может, Катану только нравится думать, что ее положение уже заметно. – А вдруг он умрет.
– Не умрет.
– А вдруг его убьют, как Эйдана.
– Не убьют, им сначала меня придется убить. Это не так просто, как кажется.
– А вдруг...
– Спи, – он утягивает ее в постель, укрывает, целует. – Что ты? Ты же была рада. Что за чушь ты вообще несешь?

Он ловит ее за руку – в прямом и переносном смысле – на следующую ночь, когда Иеруша пытается прочесть его сны; она задыхается и плачет от ужаса, и Катан слышит, как в ее мыслях еще угасает мальчишеский вопль: «Мика! Что вы сделали с Микой?!»
Он дожидается, пока жена успокоится, качает ее в объятиях, нашептывает утешения, снова и снова повторяет, что это давно в прошлом, что это никогда не повторится, что их ребенку ничего не грозит…
Когда Иеруша затихает, за окном уже светает, слюдяные окна делают рассвет неровным, и странно размывают, и сводят воедино, и дробят на мелкие куски в множестве слоев.
Катан держит лицо жены в ладонях очень нежно, но его голос только что не скрежещет, как металл о камень.
– Не лезь ко мне в голову без спросу, – говорит он. – Если не хочешь, чтобы я поднял от тебя щиты навсегда.
Она плотно-плотно сжимает губы и кивает. Ей не нужно повторять дважды.

***
Стоит помолиться и попросить у Господа мира для души Катана, но молиться Иеруша сейчас не может. Она думает о матери. Что бы она сказала, что сделала на месте дочери? От Ивейн не осталось ни портрета, ни хотя бы медальона, ни даже наброска художника; Райслин не раз показывала ее сестре, как помнила, и Джорем тоже, и Фиона, но Иеруша не может носить в себе образ из чужих воспоминаний и обращаться к нему. Она знает только, что у Ивейн были длинные золотые волосы. А еще у Иеруши есть подарок Джорема на ее первое причастие (подумать только, оно состоялось меньше двух лет назад!): икона Святой Анны, матери Богородицы. Говорят, Джорем заказал ее по описанию Ивейн, и теперь икона заняла свое место над алтарем в часовне замка Кирни. Иеруша часто приходит просто посмотреть на нее, как сейчас, и даже почти ни о чем не думает – только смотрит и смотрит. У Святой Анны благородное, отрешенное лицо причастной к жизни небесной, а не земной. Ее матери хватило чувства долга и любви к мертвецам, чтобы самой умереть, но не хватило любви к живым и смелости, чтобы жить. Что она может подсказать?
Свеча перед иконой медленно плавится, порой роняет восковые слезы, и Иеруша подставляет под них ладонь. Как горько ты плачешь обо мне, мама.

***
В Кор Кулди на Иерушу наваливается слабость, и две следующих недели она едва поднимается с постели, мучимая тошнотой и обмороками, с которыми даже Тиэг не может совладать. Катан готов отменить поездку на празднование. Ремут переживет, говорит он, а Оуэн может уже напиться без стерегущего ока дорогого дядюшки, как большой, со всеми своими оруженосцами за долгожданную монаршую свободу и избавление от муштры и наставлений старших. Иеруша между двумя приступами рвоты повторяет, что это неправильно, но выбивается из сил быстрее, чем находит хотя бы один хороший довод, и послушно пьет отвар из мяты и тысячелистника, чтобы заснуть хотя бы на время облегчения.
– Так и бывает? – спрашивает Катан у Анселя, пока они вдвоем обходят крепостные стены Кор Кулди, примечая, где прохудилась кладка и где стоит обновить галереи для лучников. Это здорово спасает от мыслей о том, как мается бедняжка Иеруша, которой пока еще всесильный регент ничем не может помочь.
Старший брат задумчиво кусает нижнюю губу.
– Поздновато, честно говоря, – говорит наконец. – И с ней же хорошо все было.
Катан морщится.
– Она тебе уже сказала, кто? – сочувственно спрашивает Ансель. Он стал поразговорчивее с тех пор, как обзавелся детьми, задающими сотни вопросов каждый день.
– Нет, – Катан качает головой. – И мне не дает посмотреть, закрыла.
– Я думаю, девочка, – глубокомысленно замечает Ансель. – Фиона, когда Кет вынашивала, тоже вся зеленая лежала целыми днями, волосы лезли, кожа в пятнах. Говорят, девочки красоту у матери берут.
Катан еле заметно дергает бровью.
– Не люблю это говорить, но уж от кого – от тебя не ожидал, братец!
Ансель коротко смеется.
– Погоди, – роняет с чувством превосходства, – на третьем и ты до этого дойдешь… Трясешься?
– А то, – Катан вздыхает. Доски в полах галерей поскрипывают в такт их шагам. – Это же не Оуэн. Это мой. И первый.
Он стягивает меховые рукавицы с рук, сует за пояс, крепко потирает ладони и надевает рукавицы снова, не зная, как еще сказать.
Ансель неторопливо набирает полную грудь воздуха. Он тоже поседел с тех пор, как стал хозяином Кор Кулди, в нем появилась величавость, а слова стали взвешеннее, и Катан с удивлением вспоминает, что старшему брату уже почти сорок.
– Я был доволен, когда Фиона забеременела, – вдруг говорит он. – Сам понимаешь, в ее-то возрасте, а я – последний из прямых наследников МакРори. Но когда родился Стю и мне дали его на руки, только-только из материнской утробы, пищащего и красного, я пришел в ужас. Знаешь, это ведь я нашел Эйдана в Трурилле. И я никак не мог избавиться от мысли, что со Стю случится то же самое. Не мог принять его из-за чувства вины, потому что думал – вот мы произвели на свет сына, обреченного на смерть. Фиона сперва думала, я умом тронулся на радостях, а как поняла – ох и саданула мне со злости, прямо под дых. До сих пор больно, как вспомню, – его признание перебивает неловкий смешок. – Я в жизни не слышал, чтобы она хоть кому недоброе словечко сказала, а тут прорвало, не иначе. Но, знаешь, мне стало легче, потому что я понял тогда – у нас один страх. Когда мы его разделили, он уменьшился.

***
Иеруше становится лучше – так же внезапно, как стало хуже, – и они все же успевают прибыть в Ремут за день до празднования. Микаэла, печальная и по-прежнему красивая, принимает в объятия невестку и на ушко шепчет с десяток советов для будущей матери, юный Оуэн позволяет тетке расцеловать себя в щеки, еще более юный принц Утир живо интересуется подарками, и к концу дня Иеруша валится с ног. Катан уносит ее в постель совсем сонную, а наутро будит еще до рассвета, чтобы проводить в кафедральный собор Прекрасного Ремута.
Архиепископ Эйлин МакГрегор уже на посту, но собор почти пуст, только несколько ранних прихожан пришли получить благословение да служители протирают иконы, алтарь и подсвечники, готовясь к заутрене в честь совершеннолетия короля. Иеруша преклоняет колени для короткой молитвы, а потом, к ее удивлению, Катан за руку ведет ее к лестнице, а затем, по периметру нефа, к колокольне.
Он останавливается, и Иеруша замечает, что мраморные перила здесь обновлены. Катан облокачивается на них, но смотрит перед собой.
– Ран из Хортнесса собирался сбросить Оуэна отсюда, – невыразительно говорит он. Иеруша глядит вниз и обмирает – так высоко, что мозаичный пол внизу весь затянут темнотой, которая тянет в себя, как омут; она едва удерживается, чтобы не стечь на площадку возле перил и осторожно, боком отступает к стене и выдыхает, только прислонившись плечом.
– Мы дрались, и я должен был проиграть, но Бог отдал победу мне, – продолжает Катан. – Моей заслуги в ней никакой, я был измучен тюрьмой, потерей крови и зельями, которые они мне подмешивали.
Он молчит мгновение или два, потом смотрит на жену.
– Ты увидела мои страхи, перепугалась сама, и я разозлился. Я не хотел втягивать тебя в это, – сознается честно. – Думал, так будет проще. Мне казалось, если я тебя этим запятнаю…
Иеруша прикрывает глаза, мысленно соприкасается с ним разумом. Никаких щитов нет. Катану девятнадцать, но ничего не изменилось, он в тех же застенках, мучительно отходит от зелий, пытается вывернуть из стены цепь, на которую его посадили, и слушает шаги. Он уже хорошо запомнил ритм тех, с которыми приходят убийцы, отворяющие кровь. Может быть, в этот раз ее наконец-то выпустят всю. Или в следующий. Ему, наверное, даже не дадут похоронить Райсема – а может, и дадут, но так накачают этой дрянью, что он не вспомнит собственного имени…
– Я могу это исправить, – мягко говорит Иеруша. – Если ты мне позволишь.
– Подправишь мне память?
– Сделаю так, чтобы она не причиняла боль.
Катан смотрит задумчиво, щитов по-прежнему нет, но Иеруше не нужно заглядывать ему в мысли, чтобы угадать согласие.
– Обещай, что это меня не изменит.
– Я не хочу ничего в тебе менять, милый, – шепчет она. – Я хочу, чтобы кошмары не возвращались. К нам обоим.
– Ладно, – говорит Катан. – Давай. Успеем до службы.
Она улыбается его военной решимости, складывает руки для молитвы, воскрешает в памяти голос брата и мысленно повторяет за ним:
«Adsum, Domine: Me Visu animas
hominum Videre benedixisti…» (1)
Сила Целителя медленно окутывает ее золотистым ореолом, и в это мгновение дитя отзывается и слегка трепыхается слева. Девочка, если верить деревенским приметам, но они тут ни при чем. Еще слишком рано, в благоговении думает Иеруша; неужели дитя ощутило в себе дар и подает матери знак?
«Привет, маленькая Целительница, – мысленно говорит она. – Начнем?»

(1) Узри меня, Господи: С благословения твоего прозреваю я души… (Песнопение Целителей Дерини).

@темы: творческий полигон, ЗФБ, Деруны

URL
Комментарии
2016-03-19 в 20:50 

маршал Е.
Вы привлекательны, я чертовски привлекателен. Чего зря время терять? В полночь жду.
Правда. Кэп подтвердит!!!
И таки кэп подтверждает :gigi:

2016-03-19 в 20:51 

essilt
В детстве я нажралась отравы для тараканов - и теперь у меня в голове их нет! // Померанский шпиц. Блондинка духа. Инженер в теле женщины.
маршал Е., вод! Таки я никогда не вру :laugh:

URL
2017-06-02 в 22:55 

katerina150
В Винтерфелле всегда должен сидеть Старк, а в Зачарованном Лесу - Бёрнхард, а в Череповце - Аришин
После того, как я закончила читать "Наследие Дерини"/"Принц-бастард", перечитала твои мидии и поняла, насколько же все трагичнее, чем думалось изначально, пока не знаешь канона. Ивейн любила дочь, но не настолько, чтобы жить ради нее, а умереть во имя отца. Интересно, кольца Иодоты и Орина тоже были похоронены с Ивейн и Джоремом. Это же великие артефакты.
Я-то все думала, на ком же женится Ансель, вот как всё вышло замечательно. Род Камбера не угас на нем, что очень радует.
И конечно же, Катан и Иеруша. Поразительная история любви, но теперь, зная предысторию, вижу, что она гораздо более глубокая, трагичная, но счастливая. Бедный Катан, что ему пришлось вытерпеть по вине регентов, бедная Иеруша, растущая "как придорожная трава" и нашедшая в себе веру только в момент испытания.
Хотелось бы верить, что у них всё будет хорошо, и у Оуэна тоже. Он замечательный мальчик.

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Иннис Аваллах

главная